Уже за полночь, когда все разбрелись, непринужденно беседуя между собой, Гермиона упомянула о яхтсмене. Хотя она была в другом конце комнаты, Элейн слышала его имя вполне отчетливо. Прервав разговор с Нелвин, она направилась, переступая через ноги, к Гермионе и Сэму.

– Я услышала, вы говорили о Мейбьюри, – сказала она.

– Да, – ответила Гермиона, – мы с Сэмом как раз говорили, как все это странно.

– Я видела его в программе новостей, – сказала Элейн.

– Печальная история, – отозвался Сэм. – Так все это странно.

– Почему печальная?

– Он говорил о Смерти, которая была с ним на лодке...

– А потом он умер, – добавила Гермиона.

– Умер? – переспросила Элейн. – Откуда это известно?

– Это было во всех газетах.

– Мне было не до газет, – ответила Элейн. – Что же произошло?

– Он был убит, – сказал Сэм. – Его везли в аэропорт, чтобы отправить домой, и там произошел инцидент. Его убили вот так, – он щелкнул пальцами, – за здорово живешь.

– Как печально, – вздохнула Гермиона.

Она посмотрела на Элейн, и ее лицо вытянулось в недоумении. Элейн смутилась, но лишь до тех пор, пока не поняла – с тем же чувством потрясения, которое она испытала в офисе Чаймза, – что она улыбается.

Итак, яхтсмен умер.

Когда на следующее утро вечеринка подошла к концу, когда после прощальных объятий и поцелуев она снова была дома, – ее не покидали мысли о последнем интервью Мейбьюри, вызывая в памяти обожженное солнцем лицо и взгляд, обесцвеченный океанской пустыней, где он чуть не остался навсегда. Она думала о его каком-то странном замешательстве, когда он рассказывал о своем безбилетном пассажире. И, конечно, о тех его последних словах, когда его попросили объясниться:

– Наверное, Смерть, – сказал он.

Он не ошибся.

В субботу она встала поздно, не чувствуя похмелья. Ее ждало письмо от Митча. Она не стала его вскрывать, оставив на камине до удобного случая. Первый снег кружился в воздухе, слишком мокрый, чтобы оставить какой-то след на улицах. Впрочем, судя по недовольству на лицах прохожих, морозец был немалый. Она же чувствовала, что ей мороз нипочем. Хотя ее квартира не отапливалась, она расхаживала по ней в одном халате, босая, как будто у нее в животе была печка.